Оригинал взят у rogovskyв Вы просто омерзительны

В воскресенье решала я ехать в чудо-город Олудениз на парапланерный фестиваль что с 26 по 30 октября с.г.(http://www.facebook.com/event.php?eid=238342666185494), на фестиваль заявилось 400 пилотов из 40 стран,вобщем будет что посмотреть,туда иногда приезжают летать полубоги,они же чемпионы мира по парапланеризму(которые кстати вели себя очень скромно в 2007г. в Олуденизе и помогали мне с моим тяжелым рюкзаком).
Сегодня с утра начала названивать в турфирмы, на Даламан уже ничего не летит, ну можно наверно что-то найти но за очень дорого, по умеренной цене можно лететь только на Анталию с пересадкой в Стамбуле(еще пару часиков в Стамбульском аэропорту-тоже мало приятного) билеты около 500$, оттуда на такси до Олудениза и обратно где-то еще 200-300$,
гостиница минимум 300$, вобщем получалось где-то 1000 на неделю, хотя в сезон можно уложиться где-то в половину.
На парафоруме прочла что появился в Олуденизе какой-то шериф который проверяет на старте лицензии,и моя лицензия одесской федерации парапланеризма явно не того образца.., но.. шериф один, а стартов два,быстро перебегать с одного старта на другой по словам очевидцев у него не получается, так что шансы улететь все-таки есть.
К середине дня краем уха по радио слышу что Анталию смывает, закрыт аэропорт. http://www.1tv.ru/news/world/187870
Не судьба мне ехать на фестиваль..
Очень надеюсь что это не из-за меня смывает аэропорт в Анталии,
я там уже четыре раза была, летается мне там отлично, ничего не мешает - ни провода, ни деревья, ни море, ни люди.
там опасно только если сильный ветер или облачность,а если штиль и нет облаков-даже ребенок летать может.
Дороговато выходило,я в принципе за тыщу долларов неверно все-таки бы не поехала..,
хотя очень хотелось еще раз посмотреть как летают полубоги и рядом с ними полетать:)

Задержан Бог в своем развитие
Отвергнут и забыт
Со смертью шутки
С жизнью игры
И не для кого жить
Быть ставшей личностью
Пытаться рвать себя
Но разрываться лишь в огрехи бытия
Беспроигрышно пытаться убежать
В себя
Ни для кого не стоило любить
Страдать
И отрешенность в жизни
Лишь теченье в жизнь
Игра
Кто твердым был
Кто отвергал любовь
Тот не боялся снов
И ворохов утерял оков
В теченье слов
Бездарных и безвинных
Не ждал чего либо от всех
А ждал теченья речи
Мы были страшными в поточности своей
Растрачен разум слез и вдохновение
Мучений тех которые ввергаются в подобие
Служению огню
Когда размазав по листу всю душу всю себя
Ты получаешь отвергающее я
От страждущих вверженье в темноту

радуга рада рдеть и рвать облака
переливаться от синего к красному
и дальше от перламутра к лиловому
от твоего лица к моему
и дальше к твоей любимой
радуга рдеет на первом витке
на втором серебрится
на третьем капельками водица
в луже
радугу убить и насладиться
спектром собственного скелета

Женский день

Номад

( Посмотреть в полный размер, 846.69 КБ, 2272x1704 )

http://rutube.ru/tracks/4109818.html?v=78490cd47710314ade05c02cd7eccf10

http://vodkabaikal.ru/?q=node/53

http://alterra-ru.livejournal.com/492276.html

Я хочу, чтобы ты меня слушала, не осуждая
Я хочу, чтобы ты высказывалась, не давая мне совета
Я хочу, чтобы ты доверяла мне, ничего не требуя
Я хочу, чтобы ты мне помогала, не пытаясь решать за меня
Я хочу, чтобы ты заботилась обо мне, не унижая
Я хочу, чтобы ты на меня смотрела, не пытаясь чего-то от меня добиться
Я хочу, чтобы ты меня обнимала, но не душила
Я хочу, чтобы ты меня воодушевляла без принуждения
Я хочу, чтобы ты меня поддерживала, не отвечая вместо меня
Я хочу, чтобы ты меня защищала, но не лгала
Я хочу, чтобы ты была ближе, но оставляла мне личное пространство
Я хочу, чтобы ты знала о моих самых непривлекательных чертах
Приняла их и не пыталась их изменить

Я хочу, чтобы ты знала… что ты можешь на меня рассчитывать…

можешь не лететь - не лети

хороший парапланерист - живой парапланерист

не лезь без очереди на канатную дорогу - побьют

С Днём рождения меня:)

накануне моего дня рождения Президент Российской Федерации Дмитрий Медведев вручил Президенту ОАО «ЛУКОЙЛ» Вагиту Алекперову орден «За заслуги перед Отечеством» III степени.В Указе о награждении, в частности, говорится, что руководитель Компании награжден за большой вклад в развитие нефтегазового комплекса и многолетний добросовестный труд.
http://www.lukoil.ru/press_6_5div__id_21_1id_22397_.html

Когда Фейсал уехал, я обратился к Алленби с последней (впрочем, как я полагаю, и первой) личной просьбой -- позволить мне уехать. Поначалу он не хотел и слушать об этом, но я напомнил ему о данном год назад обещании и подчеркнул, насколько легче будет принят новый порядок, если над арабами не будет тяготеть мое присутствие. В конце концов он согласился, и именно в этот момент мне стало понятно, насколько я несчастен.

Дамаск не казался ножнами для моего меча, когда я высадился с корабля в Аравии, но его захват обнаружил полное истощение главных движущих сил моей деятельности. Сильнейшим мотивом на всем протяжении этого времени был личный мотив, не упоминавшийся в этой книге, но
присутствовавший в моем сознании каждый час этих двух лет. Настоящие страдания и радости могли приходить и тут же покидать меня, но этот побудительный мотив, возвращавшийся, как воздух под действием циркуляции, преобразовывался в постоянный элемент жизни, пока не приблизился к концу. Он умер еще до того, как мы вошли в Дамаск.

Следующим по силе было упрямое желание выиграть войну,вполне вписывавшееся в убежденность в том, что без арабской помощи Англия не сможет оплатить цену выигрыша на своем турецком театре. С падением Дамаска Восточная война – да, вероятно, и вся война вообще -- подошла к концу.

Кроме того, мною двигало любопытство. Трактат "Super flumina Babylonis" ("О реках Вавилонских"), прочитанный мною, когда я был еще мальчиком, поселил во мне страстное желание ощутить и испытать на себе исток национального движения. Мы взяли Дамаск, и я устрашился. Трех с небольшим дней собственной автократии оказалось достаточно для того, чтобы вызвать у меня интерес к власти. Осталась историческая амбиция, иллюзорная, как и сам мотив. Я мечтал в оксфордской городской школе о том, чтобы успеть
при жизни придать нужную форму новой Азии, которую время неумолимо и все теснее связывало с нами. Мекка должна была привести в Дамаск, Дамаск в Анатолию и затем в Багдад, а там был рядом и Йемен. Казалось бы фантазии, но именно они подвигнули меня на вполне реальную, прочувствованную и телом, и духом борьбу.

Я изучил Берроу и был готов к общению с ним. Много лет назад он обнародовал свой символ веры в страх как во всеобщий и главный мотив, побуждающий к действию на войне и в мирное время. Теперь я считал страх слабым, переоценивавшимся мотивом, не сдерживавшим, а просто стимулировавшим, ядовито стимулировавшим, каждая инъекция которого служила очередному каждый раз более широкому усвоению системы, к которой применялась. Это провоцировала моя интуиция в отношении неизбежного. Поэтому-то я и был очень колючим и возвышенным.

Арабы были людьми, пристально смотревшими серьезными глазами из совершенно другой сферы. Мой несчастный долг сослал меня к ним на два года. В этот вечер я был ближе к ним, чем к регулярным войскам, и стыдился этого. Этот бесцеремонно вторгавшийся в сознание контраст примешивался к страстному желанию уехать домой, обостряя восприятие моих органов чувств и делая плодотворным мое отвращение до того, что я не просто видел расовое различие и слышал непохожесть языка, но различал даже запахи: тяжелую, застойную, едкую кислоту пота, высохшего в складках хлопчатобумажной материи, присущую толпам арабов, и какой-то затхлый, похоронный аромат, исходивший от английских солдат, эту перехватывающую дыхание аммиачную остроту, горячий, вызывающий брожение запах солдат в шерстяном обмундировании.

Повстанцы, в особенности добивавшиеся успеха, по определению всегда были плохими подданными и еще худшими правителями. Прискорбным долгом Фейсала становилось избавление от своих друзей по войне и замена их теми элементами, которые были наиболее полезны турецкому правлению.

Я опять проглотил смешок, и тогда он ударил меня по лицу и зашагал прочь, оставив меня с ощущением скорее стыда, чем злости, потому что сердцем-то я чувствовал, что он был прав и что любому, кто приложил бы столько усилий, чтобы привести это плохо организованное восстание к успеху вопреки воле его хозяев, пришлось бы уйти из него с такой запачканной репутацией, что впоследствии никакая сила на свете не позволила бы ему почувствовать себя чистым. Однако восстание было почти окончено.

Фейсал решил придать нашей колонне всадников Нури Шаалана из племени руалла, дислоцировавшихся в Азраке. Это должно было увеличить нашу численность примерно до четырех тысяч, что составило бы больше трех четвертей нерегулярной армии, и это было надежно, потому что твердый, молчаливый, циничный старик Нури твердо держал это племя в своей руке. Такой человек, как он, лишенный чувств и не признававший доводов, был большой редкостью в пустыне. Он что-то делал или чего-то не делал, и на этом все кончалось. Когда остальные наговорились, он объявил свою волю несколькими плоскими, лаконичными фразами, спокойно ожидая повиновения, которое тут же приходило, потому что он был старым и мудрым, иными словами -- усталым и разочарованным: настолько старым, что мне оставалось лишь удивляться тому, как его угораздило поддаться нашему энтузиазму.

Деревня словно замерла под медленно поднимавшимися к небу кольцами дыма. Высокая трава была примята телами лежавших людей. Мы отводили от них глаза, понимая, что они были мертвы, но одна из маленьких фигур зашевелилась, как если бы хотела спрятаться от нас. Это была девочка трех или четырех лет, по ее грязному халату от плеча по боку расползалось красное пятно крови, сочившейся из большой рваной раны, возможно, от удара пикой точно в место соединения шеи с туловищем. Девочка сделала несколько шагов, потом остановилась и крикнула нам на удивление сильным голосом: "Не бей меня, Баба". Задохнувшийся Абдель Азиз -- это была его деревня, и девочка могла быть из его семьи -- спрыгнул с верблюда и упал на колени рядом с ребенком. Его резкие движения напугали девочку, она протянула вверх руки и попыталась закричать, но вместо этого упала на землю, кровь хлынула на ее одежду с новой силой, и она тут же умерла.

На этот раз мы заночевали в Гадафе. Когда мы остановились на привал, нас обогнал броневик. Сияющий проводник из племени шерари ухмылялся нам из-под крышки броневой башни. Часом или двумя позднее прибыл Зааги, доложивший, что все в порядке. Он попросил Бакстона не убивать прямо на дороге верблюдов, получивших повреждения на марше, потому что его солдаты каждый раз использовали это как предлог для очередной трапезы с верблюжатиной, и движение каравана задерживалось. Зааги никак не мог понять, почему британцы убивали своих больных верблюдов. Я объяснил ему, что мы считали своим долгом застрелить товарища, тяжело раненного в бою, и которому уже ничем нельзя было помочь, но он возразил, что это может покрыть нас позором. Он был уверен в том, что вряд ли нашелся бы человек, который не предпочел бы постепенную смерть в пустыне от слабости внезапному прерыванию жизни. Действительно, в его понимании самая медленная смерть была милосерднее всего другого, поскольку отсутствие надежды смягчило бы горечь поражения в бою и предоставило бы душе человека возможность раскаяться в грехах и подготовиться к принятию Божьего прощения. Наш английский довод, согласно которому быстрое умерщвление чего угодно, кроме человека, есть высшее добро, он всерьез не принимал.

Было бы так легко запустить на их бивуак сигнальную ракету. Эти чопорные люди обратились бы в смехотворное паническое бегство, обстреливая наугад окутанный туманом горный склон, молчаливо поднимавшийся в небо. Эта идея совершенно независимо пришла в голову одновременно Насиру, Нури Саиду и мне. Мы обменялись своими мыслями и устыдились такому ребячеству. Из взаимной осторожности мы ухитрялись поддерживать собственную респектабельность в глазах друг друга.

Я вышел из кабинета и пошел завтракать. Штаб Алленби находился в превосходном месте: прохлада, много воздуха, чисто побеленный дом, защищенный от мух и в какой-то степени музыкальный, если напрячь воображение и услышать музыку в шуме ветра между листьями окружавших его деревьев. Я чувствовал себя стесненно, словно было безнравственным пользоваться белоснежными столовыми салфетками, пить кофе из чашечек, позволять прислуживать себе официантам-солдатам, в то время как наши люди в Умтайе жили как ящерицы среди камней, ели пресный хлеб и ждали, когда их разбомбит очередной аэроплан противника. На душе у меня было беспокойно, когда пробивавшиеся через просветы в листве пыльные лучи солнца озаряли ромбовидный узор выложенной плиткой садовой дорожки, потому что после долгого пребывания в голой пустыне цветы и трава вызывали подсознательное беспокойство, а повсеместно буйно наливающаяся соками зелень полей представлялась вульгарной.

Фейсал был храбрым, слабым, невежественным человеком, пытавшимся делать работу, которая была под силу только гению, пророку или крупному преступнику. Я служил ему из сострадания, и этот мотив унижал нас обоих. Алленби больше всего отвечал моей тоске по хозяину, но мне приходилось его избегать, не осмеливаясь признать поражение из опасения, как бы он не произнес то дружеское слово, которое не могло бы не поколебать мою верность. И все же этот человек с его ничем не запятнанным величием и интуицией был для нас настоящим идолом.

Похвалы, расточавшиеся другим, возбуждали во мне отчаянную ревность, потому что я оценивал их по их нарицательной стоимости, тогда как если бы точно так же похвалили меня хоть десять раз кряду, я посчитал бы, что эти похвалы ничего не стоят. Я был постоянным, неминуемым военным судом для самого себя, потому что для меня внутренние пружины действия не были подкреплены знанием чужого опыта. Оказание доверия должно быть в первую очередь продумано, предвидено, подготовлено, проработано. Мое "я" подвергалось обесценению некритической похвалой другого.

Многое из того, что я делал, шло от этого эгоистического любопытства. Оказываясь в новой компании, я пытался привлечь внимание к проблемам распутного поведения, наблюдая влияние того или иного подхода на моих слушателей и рассматривая коллег-мужчин как многочисленные мишени для моей интеллектуальной изобретательности и остроумия, пока дело не доходило до откровенного подшучивания. Это делало меня неудобным для других людей, они начинали чувствовать себя неловко в моем присутствии. К тому же они проявляли интерес ко многому тому, что мое самосознание решительным образом отвергало. Они разговаривали о еде и о болезнях, об играх и чувственных наслаждениях. Я испытывал стыд за себя, глядя на то, как они деградируют, погрязают в болоте физического. Действительно, истина состояла в том, что я не был похож на "себя", и я сам мог это видеть и слышать от других.

Я многое понимал, многое недооценивал, многое пристально рассматривал и принимал как таковое, потому что убежденности в своих действиях у меня не было. Вымысел представлялся мне более ценным, чем конкретная деятельность. Меня посещали амбиции карьеризма, но не задерживались, потому что мое критическое "я" не могло бы не заставить меня отвергнуть их возможные плоды. Я всегда поднимался выше обстоятельств, в которые оказывался вовлечен, но ни с одним из них добровольно не связывал себя никакими обязательствами. Действительно, я смотрел на себя как на источник опасности для обычных людей, поскольку обладал способностью неуправляемо отклоняться от курса, распоряжаясь ими.

Я следовал, а не начинал, и, по правде говоря, даже следовать у меня не было никакого желания. Была лишь слабость, удерживавшая меня от умственного самоубийства, какая-то вялая задача постоянно глушить огонь в печи моего мозга. Я развивал идеи других людей и помогал им, но так никогда и не создал ничего сам, поскольку не мог одобрять созидание. Когда что-то создавали другие, я мог сделать все для того, чтобы результат превзошел все ожидания, оказался лучшим.

Работая, я всегда старался служить, потому что роль лидера слишком бросалась в глаза. Подчинение приказу обеспечивало экономию мучительной мысли, было своего рода холодильником для характера и желаний и безболезненно вело к забвению деятельности. Неотъемлемой частью моей неудачи всегда было отсутствие начальника, который мог бы мною понукать. Всемои начальники либо по неспособности, либо от нерешительности, либо потому, что я им нравился, предоставляли мне слишком полную свободу, как если бы не понимали, что добровольная склонность к рабскому подчинению являла собою высшую гордость болезненной натуры, а альтруистское страдание -- ее самым желанным украшением. Вместо этого они предоставляли мне свободу действий, которой я злоупотреблял с вялой снисходительностью. В каждом саду, на который может польститься вор, должен быть сторож, собаки, высокий забор, колючая проволока. И никакой безрадостной безнаказанности!